Когда я снимала эту студию, риелтор сказал «окна во двор» таким голосом, будто предупреждал о трупе под ванной. Я кивнула и подписала: за те же деньги окна на Средний проспект — это спать под трамваем.
Двор-колодец устроен просто. Это шахта. Небо в ней размером примерно с почтовую марку, и всё, что до тебя доходит, — не солнце, а слух о солнце.
Первые месяцы я думала, что это меня доконает. Потом научилась считать.
С середины мая по конец июля, примерно с 18:40 до 19:20, солнце попадает в щель между домом напротив и брандмауэром, и мою комнату заливает совершенно неприличным золотым светом. Сорок минут. В этот момент даже облезлая стена напротив выглядит как что-то из итальянского кино.
Я под это подстроила весь свой быт. Возвращаюсь с работы — не разбираю сумку, не открываю ноут, а сажусь в кресло у окна и просто сижу. Бублик приходит и ложится в тот же квадрат света, потому что кот у меня умнее меня примерно во всём.
Есть в этом что-то честное. Когда света много, ты его не замечаешь. Когда сорок минут — ты в них живёшь.
Зимой, конечно, никакого солнца нет вообще, и это отдельный жанр. Но зимой во дворе есть другое: дождь. Звук идёт со всех четырёх стен сразу, отражается, накладывается сам на себя — получается не «дождь за окном», а «ты внутри дождя». За это одно я готова простить дому всё остальное.
Соседей я знаю по окнам, а не по лицам. На третьем справа кто-то до трёх ночи учит гаммы. На пятом слева — женщина, которая курит в форточку и разговаривает по телефону так, что можно писать роман. Я не подслушиваю. Я просто живу в трубе, у которой хорошая акустика.