Мы созваниваемся раз в неделю, обычно в воскресенье. Схема одна и та же: он берёт трубку, не снимая наушников, где-то на фоне идёт бой, и первые полторы минуты я разговариваю с человеком, у которого заняты обе половины головы.
Потом он выходит из игры, и начинается нормальный разговор. Иногда очень хороший.
Он рассказывает мне вещи, из которых я понимаю каждое второе слово. У них там свои конфликты, свои репутации, свои несправедливости — и всё это абсолютно всерьёз, потому что в семнадцать всё всерьёз, независимо от того, где это происходит. Я киваю в трубку и стараюсь не делать вот это лицо старшей сестры, которое всё портит.
Что меня добивает: он читает. Не то, что ему задают, а сам, в телефоне, ночью, по кускам. Просто это выглядит так, как будто он в телефоне сидит, и родителям невозможно объяснить, что это не одно и то же.
Я про это думаю каждый раз, когда кто-то на работе вздыхает, что молодёжь не читает. Молодёжь читает. Она просто не отчитывается.
Шесть лет разницы в детстве — это пропасть: мне двенадцать, ему шесть, никакой общей темы, кроме драки за компьютер. Сейчас пропасть куда-то делась. Мы с ним примерно одинаково не понимаем, что делать со своей жизнью, только я это делаю с дипломом и работой, а он — с егэ впереди.
В прошлый раз он спросил, страшно ли было уезжать в другой город одной в семнадцать. Я честно сказала: страшно, но не так, как ты думаешь. Страшно не в первый день, а месяца через два, когда новизна кончилась, а своих людей ещё нет.
Он помолчал и сказал: «понял». Кажется, он спрашивал не просто так.